| (no subject) |
[Dec. 23rd, 2009|04:15 pm] |
|
Эдик Валерий Леонтьев, - сказал мягкий голос и разбудил Александра Присяжного. "Ну вот, я и проснулся," - подумал Александр, а мягкий голос поправил себя и повторил торопливо: - Скорее, Идар. "Не Идар, а Эльдар! - сказал строго Присяжный, - который Рязанов." Пишите мне письма на адрес Манассас шесть-три, семь и девять, - сказал тихо голос. Портрет некрофилов в окне засветился. - Поймали шпиона, и Колю поймали. Голос начал молчать, а Александр Присяжный думать о Николае Васильевиче Гоголе и о том, как в могиле его оказалась большая лягушка. Когда могилу открыли, то увидели, что голова Николая Васильевича пропала, на ее месте сидела лягушка, покрытая слизью, а сапоги сохранились очень даже прилично. Времена тогда были плохие, еды было мало, и сапоги отдали молодому Валерию вместе с подушкой. А лягушку схватил за передние лапы Клементьев Андрей. Он поцеловал ее в рот и от этого зубы его почернели и выпали после, а над губой всплыл пузырь бородавки. Ноги его подкосились, и он осел на пригорок взворошенной глины. Уже потом эту глину собирали масоны из ложи Астрея, которая была в составе Великого Востока народов России, упаковывали в прозрачные целофановые кулечки и отдавали на сохранение доверенным людям. А Андрей изменил себя крепко и следом за ним, по примеру его, изменился Валерий. "Прекрасное тело," - заметил приторно теперь старый голос. А пыльный плакат на стене начал трогать себя слабой тенью. "Чудесное тело досталось Валерию от папы брамина, - откашлявшись, голос сказал. - Все цыгане брамины. Прежде они жили в Пенджабе, а потом убежали оттуда в погоне за счастьем." Счастье было таким большим, что его должно было хватить на всех. - говорили цыгане, плясали и пели. За это их любили слушать в кабаках и на сцене. Мужчины у цыган играли на гитарах с покатыми боками. Гриф цыганских гитар всегда были перевязаны пышными лентами. Женщины у цыган носили разноцветные бусы и трусили грудью. За это их любили пьяные посетители кабаков и давали им денег. А трезвые люди цыган не любили совсем, они прятали от цыган своих детей и обходили их десятой дорогой. Именно поэтому в срединной Европе оказалось так много дорог. А в Пенджабе дорог было мало, потому что цыганами там были все. Никто друг друга не боялся, а наоборот был приветлив и нежен друг к другу. Люди там были коричневыми от яркого солнца. На своих лбах они рисовали красной грязью пятнышками и чувствовали себя хорошо. Ах ты мое солнышко! - восклицали цыгане и обнимали цыганок в цветастых юбках. Цыганки улыбались, блестели влажными белками глазных яблок и рожали детей, полуголых и голых. О тех, кто рождался полуголым, говорили, что они родились в рубахе. После этого часто тайком им открывали рты и искали под языком серебрянные ложки для чая. А о тех, кто рождался нагим, говорили, что так тоже вышло неплохо и вышел ребенок здоровым, ведь это так важно. А так были они все как черные люди, да все злодеи, а жонки все бляди, да веди, да тати, да ложь, да зелие, осподарев морят зелиемъ. Александр Присяжный читал о хождение за море друга и знал обстановку. В тетради у дьяка московского княза по имени Вася писалось об этом как есть и правдиво: "И тут есть Индийская страна, и люди ходят все наги, а голова не покрыта, а груди голы, а власы в одну косу заплетены, а все ходят брюхаты, а дети родятся на всякый год, а детей у них много. А мужики и жонкы все нагы, а все черны. Яз куды хожу, ино за мною людей много, да дивуются белому человеку. А князь ихъ — фота на голове, а другая на гузне; а бояре у них — фота на плеще, а другаа на гузне, княини ходят фота на плеще обогнута, а другаа на гузне. А слуги княжие и боярьскые — фота на гузне обогнута, да щит, да меч в руках, а иные с сулицами, а иные с ножи, а иные с саблями, а иные с луки и стрелами; а все наги, да босы, да болкаты, а волосовъ не бреют. А жонки ходят голова не покрыта, а сосцы голы; а паропки да девочки ходят наги до семи лет, сором не покрыт." Потому что они, - сказал голос, - другие. "Как Виктор Вишнев?" - спросил голос Присяжный и голос задумался. Нет, не как Виктор, - сказал от, - но очень похоже. Только это уже совсем другая история, и я расскажу тебе ее, если ты попросишь меня об этом. |
|
|
| (no subject) |
[Dec. 21st, 2009|02:21 pm] |
|
Челюсть Андрея Платонова была желтой. Два моляра, которые крепко держались, я отдал Порфирию Корнеевичу, а себе оставил резцы. Своему подарку Порфирий Корнеевич очень обрадовался и сказал, что они ему очень даже пригодятся для нужного дела. Спрашивать его о том, для какого дела могли понадобиться зубы Андрея Платонова, я не стал, потому что я знал, что он хочет их клеить на мост через челюсть. А сам я собирался точить зуб на пропащего экономиста Финна и астраханского писателя Геннадия Пикулева, который любил пить горячую водку и родился в 39 году. Я крепко верю в нумерологию потому, что она позволяет рассчитывать возраст, и если субъект уже стар, то судьба и объект его не за горами. Еще мне очень нравится сидеть внутри старого шкафа и молчать в разноцветные тряпочки. Я знаю одну чудесную московскую квартиру, где хранится замечательный деревянный шкаф с резными дверцами, вздутыми диванными подушками и потайным ходом, который ведет прямо к черту и дальше. Хозяйка шкафа, женщина одинокая и нехорошая сердцем, завесила двери однажды рубахой и юбкой. Я не знаю зачем она сделала это. Сначала я хотел дверь рассчистить, но потом я решил, что делать этого нельзя. А еще я почувствовал, что скоро на полках в грелках соберется снег и начнется зима без конца и начала. "Буду, как Бурратино! - восклицал я, глядел в зеркало и с удивлением отмечал удивительное сходство своего отражения с папой Карлой. Писатель Геннадий Пикулев в такие минуты всегда просыпался и опустившись босыми ступнями на холодный пол бежал на кухню пить теплое молоко из сиротской кружки на цепочке и кусать крошащийся прянник с глазурью на шее. Потом к нему приходило вдохновение, и он садился творить, чтобы сделать красиво. Свои рассказы Геннадий Пикулев писал простыми словами. Предложения его были ровными, а события неторопливыми. У него была машинка, на которой он печатал буквы. Машинка была железной и громко стучала. Ему нравилось это, и поэтому он называл ее Эмма. Потому у него появился компьютер, и машинку пришлось утопить, как котенка. Порфирий Корнеевич предложил ему перевести машинку, словно через дорогу, из женского рода в мужской. "Автомат звучит гордо! - сказал Порфирий Корнеевич и посмотрел Геннадию Пикулеву в глаза. - Утопим его, как щенка!" Только Геннадий Пикулев заткнул ушные раковины пальцами и делать это отказался. Во-первых, ему не нравилась сама идея переимновая вещей, памятников и улиц. А во-вторых, я ведь не Герасим какой-то! - возмущался Геннадий Пикулев, смотрел на белый свет поблекшими зрачками в оправе очков и думал, что он даже если ослепнул на много процентов, еще не оглох, как ему говорили. |
|
|
| Уроки исы мастера Иудая |
[Oct. 16th, 2009|11:28 am] |
|
Больные люди - черные жуки. Я перерезал горло попугаю в клетке. Ты так писать не можешь? Я могу! Смотри, кровь собралась и превратилась в сгусток на полу беседки. Танец испуганных подростов прост, только ступени в пятнах возле лифта шахты. Мы отыграли танец, и в который раз ты на площадке гулкой мне сказала: "Я порвала платье. Я обнажила плечи. По утру в саду стол и скамейки мокры в одеяле листьев. Я белены объелась, а еще могу сделать из теста в меске жениха с невестой." Если ты видишь сполох яркий на стене в углу, дверь начертали мелом и на ключ закрыли. Я точно отрок божий, человек, агу. Стал серафимом мальчик в теплой куртке синей. Ты вот постриглась снова, не спросившись, жаль. Сотню косичек в лентах, привязав к затылку. "Я круг замкнула! - ты кричишь, - Я пустотела, я - игрушка, я - стеклянный шар. Это мои зрачки скоро у дочки станут, как у мамы, спелой!" |
|
|
| Уроки памяти мастера Иудая |
[Sep. 16th, 2009|08:09 am] |
| [ | music |
| | Bach, Js - The Well Tempered Clavier, Book 1 | ] |
Свет без конца, свет без начала тоже. В который раз я думаю о том, что каждый ходит по земле сначала в коже новой и в коже старой только, если есть потом. То есть реально время есть вода и существует в миске. Можно поставить камни друг на друга в ряд. Все для того, чтобы добраться к крыше и убедиться: солнце даже ночью светит и выжигает папиросой глаз. Я непрерывно думаю о нас с тобой под этим синим небом. Здесь, где Луна живет, когда все люди спят, мы обнимаемся и над тарелкой вишен мечтаем трогать звезды, те что вверху от ужаса дрожат. Что их пугает так? Я ничего не вижу. Я слышу шепот только почерневших губ. Это от сока, верно? Этой пьяной вишней я не могу наесться, мой далекий друг. Нежный и слабый, милый, точно ветер в парке. Мы у скамеек листья превратили в дым. Пахнет так горько - сладко, так ненужно вышло, я настоял и выпил без тебя полынь. Я стал бежать навстречу по ступеням к ливню. Гром в облаках грохочет, словно медный таз. Он надо мной смеется. Ты в тетради пишешь: "Когда мне грустно, мастер, я читаю книжки и иногда случайно вспоминаю Вас!" |
|
|
| Уроки прошедшего времени мастера Иудая |
[Sep. 11th, 2009|07:38 am] |
| [ | mood |
| | And I will sing no more | ] |
| [ | music |
| | John Knowles Paine - Symphony #1 in C Minor, Op. 23 | ] |
Жара проходит. Постепенно, выделяя пот, я ставлю метку - одеяло пахнет. Я окунаюсь в землю, точно в прорубь. Я кричу: "Мой бог!" Но бог молчит, и дети спят, как будто мертвецы, на дне реки в зашторенной на молнии и узелки палатке. Черный медведь, проснувшись, пожирает ночь. Лес извлекает звуки из себя, как скрипка. Ты перед зеркалом стоишь босая в платье. - Признаешься? - В чем? - Ведь ты любовь хранишь! Так твой живот растет как верный знак того, что это не ошибка. - Какой ты глупый! - Словно сизый дым. - Ты, точно змей воздушный, что забрался в небо. Я взяла деньги, что остались в сумке, и купила туфли, чтобы вровень встать и для того еще, чтобы красивой быть. Моя ступня взлетела, опершись на шпильку. Денег больше нет. Но это ничего - до следующей зарплаты проживу на хлебе. Есть соль и лук, есть мед и молоко. Мама зачем-то в уголке повесила икону. Протасов яр стал глубже. Это от дождей. Еще дворник купил машину с братом и кричал ура. Жалко его, он был хороший дядька, он разбился в среду. Мальчик его теперь гуляет допоздна босой. Я иногда даю ему вглянуть на грудь или дарю конфету. Мальчик сказала однажды, что его домой звезды за руку тянут, когда нету света. Он, между прочим, верит в то, что нас на свете нет. Он говорит мне часто, он охранник в банке. "Это иллюзия, это кошмар, это приторный бред!" - он восклицает и бежит к старухе в платье, что прилипла к лавке. - Знаешь, как будет по татарски смерть? Он за рулем смеялся и кричал о ней, не понимая слов на языке чужом, как ветер. Он повторял за нами следом: Лысогорский форт есть парк, в котором ты сказала как-то для старухи в платье на скамейке узкой: "Благодать на нас, словно туман, упала и проникла в сердце!" |
|
|
| Уроки ла мастера Иудая |
[Sep. 7th, 2009|08:31 am] |
| [ | music |
| | Benjamin Britten - Simple Symphony, Op. 4 | ] |
В здоровом теле - дух здоровый! Несомненно. Я приготовил: ложку, бинт, зеленку. Я сломал колено. Я преломил себя, как перочинный нож. Я стал худым и стройным снова, как согнутый гвоздь. Я без работы, Маша. Я брожу, как кошка. Если мне скучно в доме, я смотрю в окошко. То есть в окно большое, что попало в стену. Пол и ковер кружатся, когда море в пене. Крыша и кепка, Маша, чем похожи, знаешь? Я подскажу сейчас: шепну - чердак. Дождь лил в трубу и собирался в бочке, как вино в стакане. Я взял тарелку в руки и разбил ее. Хочу спросить тебя: "Ты осень вспоминаешь? Ты у скамеек в парке собираешь листья? Ты осторожной будь, пожалуйста. Я так боюсь, чтобы плохого ничего не вышло." - Ты там счастливой будь! Не бойся быть счастливой! Ты удивилась, Маша? Для чего вода? Чтобы красивым стать и чистым быть для милой! Спроси меня о том, куда течет река, и я отвечу, что река спешит стать океаном за грядой песка. В траве его прозвали птицы вместе с облаками в небе неуютно серым. Это такое имя в папке, где хранится пыль. Шепот и шорох губ разбитых сладок, как ребенок хрупкий. Шар на ладонях блюдца поглощает солце и темнеет скоро, потому звезда хочет плеча коснуться, чтобы сделать больно. Ты и она похожи чем-то. Утонув вдали, женщина плыла вдоль ущелья рыбой узкой. Все, кто ее искал, кричали: "Ира, отзовись! Где ты?" Только она молчала, тюк с бельем нашли и разложили сохнуть платье на камнях. Там валуны во мху и тихо так, что все на свете под горами в лунном свете слышно. |
|
|
| (no subject) |
[Sep. 2nd, 2009|06:54 pm] |
| [ | music |
| | Bernhard Henrik Crusell: Divertimento For Oboe & Strings In C, Op 9: I. Allegro | ] |
Давай с тобой лежать возле воды. Давай смотреть на облака из снега. Хочешь мы станем думать, что нельзя стонать в комнате, полной запаха лекарств и хлеба? Мама сегодня в банке с мухой заварила чай. В марлю закутав куклу, чтобы спала сладко, я по ступеням вышел в пожелтевший сад. Мама сказала как-то, что я мальчик гадкий! Тихо и сыро в поле, когда сеет дождь. Я на скамье заметил след от черной кошки. Мама не верит в то, что кошка - это в шкуре черт. Кошка мурчит, когда ее берут на руки и за ухом чешут, подбираясь к глотке. Мама однажды в чашку посадила гриб. Вкус у пластинок шляпки был похож на рыбу. Ты о плохом не думай, я к тебе привык и пригласил себя вместо гостей к обеду. Ложки подали и ножи, чтобы хотелось есть. Вечер покрасил стены каланковой кистью. Я начал чувствовать себя несчастным, как кленовый лист, который ты хранила с узкой лентой в книге, той где четные страницы чисты. Шорох и шторы в складку, шепот синих губ: "Он ведь не видит нас, он ничего не слышит?" Мама напрасно выдает врачу секрет о том, что он почти не спит. Когда он спит, то зубы держит под подушкой, словно блюдце с вишней. Мама и доктор желтый, близнецы в крови. Я на качелях старых забираюсь в небо. Я там не долго буду. Я к тебе зайду, но не застану дома, и вернусь назад. Чтобы в который раз меня искали братья и нашли с тобой возле реки с сачком, ловящих бабочек, шмелей и тени облаков из снега! |
|
|
| (no subject) |
[Aug. 22nd, 2009|07:54 am] |
|
Ну вот, она уехала. В саду, у нас есть сад, ты веришь - я богатый, пчелы жужжат и собирают мед. Я в уши положил, чтобы не слышать гула, два кусочка ваты. Белая вата была, точно молоко в горшке, я был как желтый воск на блюдце, верно, от загара. Она смеялась в лодке, юбку надевая, обещала мне: "Все будет хорошо!" Только сказать когда забыла, а потом - пропала. Она теперь живет на берегу реки, как ты. Порой мне кажется, что у нее есть муж и дети. А может быть, она одна по-прежнему, и ветер вьет концы ее волос, когда она бежит купаться голой на рассвете. Знаешь, порой я думаю, что ты ее сестра. Вы так похожи в профиль, что мне очень страшно. Хочешь мы съездим в Шэннандоа, и начнем нырять в яму с камнями в пене возле водопада в пятнах? |
|
|
| (no subject) |
[Aug. 16th, 2009|04:33 pm] |
|
Пожалуйста, послушайте меня. Я расскажу вам о реке зеленой. Вчера она была прозрачной. Как всегда три облака висели, зацепившись краем, у верхушки клена. Учитель музыки, который много пил, решился сделать в красных туфлях зонтик. Учитель танцев, тот что бил жену, решился сделать под ногами в зале мокром пол из досок. Там, где пятно осталось, из травы в огне вырос и высох ящик, что глотает почту. Гром во дворе был тихим, но гроза вдали ливень бросала наземь и ломала кости. Лето прошло, я не скажу, как сон. Птица, попав в бассейн, утонула тихо. Осы проели шею телу ну земле, и я сказал: "Смотри, скоро мы станем, наконец-то, вместе!" Вот и созрели листья на лозе, в тени мы виноград собрали, чтобы есть, в тарелку. Кожу разрезав бритвой, ты шепнула: "Жми ягоды с соком алым - кровь течет в салфетку." Ноты считая, как монеты, я начал играть этюды для подростков трудных. Я ведь беру уроки по субботам, я после брожу по парку, словно кот приблудный. Длинный канал и узкий, словно шов, шумит. Это вода вскипает, припадая к камням. Прежде тут баржи плыли, мы идем искать запах оленей спелых и обрывки платья... |
|
|
| Уроки ана мастера Иудая |
[Jun. 15th, 2009|12:19 pm] |
| [ | mood |
| | Don't look back | ] |
| [ | music |
| | Sergei Rachmaninoff - Cello Sonata | ] |
Через две недели мы уезжаем. Не спрашивай меня: - Куда? - потому что я не отвечу тебе. Но это случится во вторник. Ты, наверное, знаешь, что в доме у нас есть бассейн. Я думаю: дом без бассейна не полный, и ты согласишься, что если вода голубая, как небо, то пахнет безумно. Я очень люблю быть в воде без одежды, и все наши дети ныряют нагими Они говорят, что живущие в Риме считают, что тело прекрасно: мужское и женское, полное силы и сладкой истомы. Мне нравится это, и я погружаюсь под воду, как рыба. Забор у бассейна обвит виноградом, который был диким, но только сначала. Потом ты его приручила, как кошку, и он теперь с нами, покуда мы рядом. Он дом для лягушек, стрекоз и улиток в зеленых кафтанах. - Мой равлик и Павлик! - ты мне говоришь, и ты дуешь на воду. Она обжигает, но только сперва. Ты плывешь со мной рядом, и тень остывает у нас под ногами. - Ты мой непоседа! - ты шепчешь на ухо, и я ощущаю себя в новой коже. Закат и рассветы, как клетки для уток. Мы держим в них холод, и он иногда трогает нас за плечи. Летучие мыши летят перед нами и белое облако сверху, как крыша. Прозрачные стены и окна наружу наполнены светом. Я чувствую нежность в комках возле горла. Две красные птицы уселись на ветку и смотрят в лицо черной бусинкой глаза. Они точно пламя! Их звать кардиналы! Ты можешь их сделать цветами под снегом? Над этим вопросом я думаю часто. Когда мы уедем, мы здесь прекратимся. Ты трогаешь веки, и я понимаю, что мы возвратимся сюда неприменно. - Мой дождь и прекрасный раздетый обманщик! - шуршит в листьях ветер, и я благодарен ему за мальчишек в полудень, как слепень! |
|
|
| Уроки тмина мастера Иудая |
[Jun. 14th, 2009|08:29 am] |
| [ | mood |
| | Oh baby baby baby | ] |
| [ | music |
| | Franz Ignaz Beck - Sinfonia In D Major, Op.10/2: III. Presto | ] |
Целуя рыбу в губы, там где след ножа, я открываю горло. Дождь стучит по стеклам. Кто у тебя в гостях? Это она? Звезда, та что скользит в пруду и шевелится слабо между листьев плоских. Я сосчитал по просьбе друга в платье сколько нужно жить. Если смотреть наружу через рамы в стенах, то постепенно замечаешь свет и начинаешь петь: "Глаз на закате у меня бывает часто, словно изумруд, зеленый в окнах!" Этот отвар, который ты мне подаешь с утра, так помогает кашлять, что порою страшно. Я иногда плюю вперед, и потому ковры прячут обои, заслоняя грудью плоскость, словно шкуры леопардов в красных безобразных пятнах. Грудь обнажая так, чтобы были видны соски, я наблюдаю ветер сильный: он в колготках рванных. Ты перешла дорогу, что вела к мосту, и для меня туман начал бледнеть тотчас. Он показался мне возле тебя насчастным сиротой, больным любовью странной, и от водки в чарке на пороге пьяным. Он улыбнулся виновато и качнулся вбок - я подхватил его. Мне стало плохо только на мгновение. Он позвонил к тебе затем, чтобы сказать люблю? Он свой портрет повесил в рамке и сказал потом, что хочет имя изменить на Ленин. Я, между тем, привычно подстригаю волос, что растет на мне. Мои виски длины, они несимметричны очень. Ты надеваешь на нос в темноте очки. Я понимаю так, что ты меня коснуться и увидеть лучше, чтобы помнить долго, хочешь! Я понимаю так, что ты не веришь в то, что я на свете существую белом. Ах, мне не все равно совсем, кто открывает рот и говорит, что он жениться может только потому, что он все насквозь видит в виде теней. Кто от такой тебе? Он говорит, что врач. "Я рентгелог тихий, - возникает под затылком с пробкой на веревке тонкой голос нежный, - Я обожаю по науке через вены тела в душу проникать и вынимать наружу сердце, словно космолет, для нас с тобой теперь, когда нас больше нет, не нужный." |
|
|
| Уроки неслышной музыки мастера Иудая |
[Jun. 13th, 2009|08:39 am] |
| [ | mood |
| | We're finally on our own | ] |
| [ | music |
| | John Field - Piano Concerto #6 in C Major | ] |
Сжигая дом дотла, чтобы продлилась жизнь, я ощущаю скорый переезд под кожей. Ты собираешь вещи, я кладу в мешок: один носок, одну рубаху и столовый ножик. Плод раскроив, как сердце, подадим к столу блюдо с младенцем в перьях, что случайно вышел. Я обещаю думать о тебе. Смотри, на дне я отразился в луже, обернувшись, рыжим. Как ты меня находишь? Я насупил бровь, я для тебя нарочно ус мукой посыпал. Я для тебя, как заяц, выбиваю дробь и колочу дождем по листьям жестким на зеленой крыше. Я стал похожим в профиль на отца во сне. Он ни о чем совсем давно не хочет слышать, веришь? Я подобрался близко босиком к тебе, и я боюсь, что ты меня таким, какой я есть, захочешь трогать и потом увидеть. То есть, не так все плохо, если я босой. Ты оставляешь тень, как будто след, под веткой. Если метель идет, то это я трушу и выбиваю снег из облаков и серых туч, так словно это долг барыг братве, а я бандит нетрезвый. Как ты сказала хорошо о том, что пелена растет. Слепые птицы в клетке ощущают жажду. Я провожу тебя через пустынный двор, и ты в который раз мне предлагаешь взять и снять, словно чулок, фольгу. "Если ты хочешь, - ты мне говоришь, - я для тебя нарочно стану в вафлях липких черной шоколадкой!" Да, я хочу смотреть через стекло в глаза. Окна в зеленых шторах как зеницы в веках. Я ничего не знаю о тебе почти пока, но я могу зато тебя счастливой сделать и несчастной тоже! Это, должно быть, дар такой или судьба в огне. Я два каштана жарил на жаровне утром и брал угли в ладони, чтобы встретить боль. Она в плече казалась мне похожей на тебя, возле перил стоящей у воды соленой. Я поломал колено, кстати, я теперь хромой. Я без руки одной, но ты об этом знаешь. Он целовал тебя, как я? Он говорил, что соль в море холодном нота, когда ты играешь! |
|
|
| Уроки чуть слышной музыки мастера Иудая |
[Jun. 12th, 2009|03:35 pm] |
| [ | mood |
| | This summer I hear the drummin | ] |
| [ | music |
| | Ignaz Joseph Pleyel - Symphonie Concertante in B-flat Major (Benton 112) | ] |
Ночь смотрит прямо на меня в глаза. Дети уснули крепко, превратившись в землю. Ты ничего не хочешь? Я люблю тебя. Ты под водой похожа на одну царевну. Дом, что построил Джек, перед мостом пустой. Можно ключем случайным вскрыть замок, как горло. Ты ничего не хочешь? Я люблю тебя. Еще мне хочется, чтобы не было больно. Ты так исчез внезапно. Где ты был, скажи? Ты ведь нарочно не подал мне знака. Дождь, правда, верил в то, что ты звезда в пыли. "Звезды по кругу ходят," - от твердил и пил. Дождь ведь вампир для тучи, и не нужно плакать. Я каждый день теперь хожу гулять. Смотри, наша марина-заводь место для безумных лодок. Я понимаю их, они везут меня и опускают мягко животом на ножик. Я иногда встречаю рыбаков в крови. Рыбы их любят крепко за червей из банок. Ты ничего не хочешь? Я хочу сказать, что полюбил бить окна в спальнях и свистеть в тумане, как лягушка в луже, звонко. Я присмотрел скамейку у стола на берегу реки. Всегда цапли кричат, как будто бабы на базаре, громко. Я черепаху видел, а она меня. Потом она вздохнула и нырнула, закружив воронку. Луг за спиной стал желтым, он созрел, как плод. Я начал думать о тебе, как раньше. Ветер шептал у бочки под стеной о том, что ты открыла рот и на язык взяла, чтобы держать и уколоться позже, острую булавку. Ветер рассказывал потом неторпопливо рыжим муравьям о том, что у тебя платок. Серый и теплый, словно тихий вечер. Шорох и топот слышен мягких, точно скатерть, ног. Если бы ты только знала, как устал я ждать. Я продолжаю верить в то, что ты однажды выйдешь в узком платье на зеленый мост и вдруг мои следы заметишь на перилах, мокрых от росы и холода рассвете! |
|
|
| Уроки Луча Абсолюта мастера Иудая |
[Jun. 10th, 2009|04:59 pm] |
| [ | mood |
| | just keep on walking | ] |
| [ | music |
| | Johann David Heinichen - Concerto D Major (S. 226) | ] |
С детьми на берегу реки о ком ты думаешь, скажи. Я вижу: у тебя кольцо, оно не значит ничего. Ты босиком стоишь и говоришь: "Песок под солнцем ярким стал, как уголь, жаркий. Он жжет мне пятки, это хорошо. Но плохо то, что мне нехорошо, и плохо то, что есть на солнце пятна! Мы их не видим, правда, потому, что боль живет в зрачках, если смотреть на солнце. Ты знаешь все и ничего. Так толь может гореть без дыма только, если воздух черный!" Рыба плывет в мешке через пространство дня. Я повторяю фразы за тобой, как эхо. Я тень кидаю на паркет и поднимаю тень возле окна. Я выхожу наружу и кричу: "Я так хочу гулять! Я ветер есть, я форма тела, я карниз, я ветка!" Стол разослав на четырех ступнях, как пол, ты на бумаге пишешь: "Молоко - чернила!" Я собираюсь ехать в Аризону через две недели, чтобы сделать ночь, полной сияния звезд. В пустыне тихо ночью, тихо так, что ты невольно восклицаешь: "Если так бывает в мире и на небе, с нами - божия сила!" То есть, миру, конечно. Миру - мир! Смотри, я не случайно соль просыпал, как дорожку к ванной. Озеро в клетке гор, или стакан воды, есть лишь объем, который можно точно на уроке в школе измерять горшнями! "Мы не рабы - но хуже, - ты мне говоришь, - Гляди, мы как ыДы отсюда, те что пьют младнецев. Череп дитя и скорлупа яйца похожи, они оба хрупки." Оставляя след, я на обои вылил от заката кровь, ту что собралась и хранилась вечер. Не свернувшись, кровь долго в мешке плескалась, словно рыба напоследок в луже, или в оловянной кружке! |
|
|
| Уроки ания мастера Иудая |
[Jun. 5th, 2009|10:12 am] |
| [ | mood |
| | Michelle, ma belle. | ] |
| [ | music |
| | Joseph Haydn - Symphony #104 "London" | ] |
Отъехав в сторону, ту где пылал закат, я повторяю твердо: "Нужно быть красивым!" - Нужно ходить в театр, что на Тверской, смотреть "Вишневый сад". - Ты любишь Чехова? - Я нахожу его слегка забавным, часто пьяным и довольно милым. - Что ты еще можешь сказать о нем? - Он любит мыть себя по вечерам дождем из оловянной кружки. Он говорит, что небо есть иллюзия, чистой воды обман, и что звезда, сгорая, оставляет пустоту во сне, словно кастрюля на плите без крышки. Он также верит в то, что люди в платьях собирают пыль. Он говорит, что раньше у него был дядя Ваня. Он был хорошим человеком, он любил писать, что жить, как он живет, детям, особенно чужим, не надо. Потом однажды он познал любовь. Он почему-то думал долго, что она прекрасна. - Кем она была, мастер? - Так, порнозвезда. Кажется, Оля Книппер... - Это так ужасно! - Она спала со всеми, говорила: "Быт меня, как чайку, душит полутухлой рыбой!" - Она была плохой женой? - Это не нам судить. Он был счастливым с ней. Он умирал один. Он видел сам, что ничего у них, как ни крути, толкового не выйдет и не вышло ! - То есть он умер, мастер? Перешел черту? - Если ты веришь: жизнь это всего лишь тело, он перестал существовать. - А я хочу быть вечной, мастер! Я хочу, хочу! - Ты повторяй за мной тогда и открывай глаза: "Хочу продлиться юной и остаться в легких мира, как бацилла!" |
|
|
| Уроки тени мастера Иудая |
[Jun. 3rd, 2009|08:30 am] |
| [ | mood |
| | Once in the street | ] |
| [ | music |
| | Thomas Augustine Arne - Symphony #3 | ] |
Наступила жара и гроза наступила. Ливень шел до утра, нас во сне затопило. Мы проснулись, когда пол покрылся водою. Ты сказала: "Теперь нас на острове двое." Мы обнялись. "Смотри, - ты сказала, - подушка. Наволочка хранит перья крыльев, как кружка." Ты сказала: "Смотри мне в глаза и не думай. Я одна для тебя, ты мой мальчик зеленый! Я одна для тебя, это верно как сказка. Я одна для тебя, я твоя шоколадка. Я игрушка твоя, ты совсем несмышленный. Я живу для тебя и умру для тебя, мальчик мой ты зеленый!" Так ты делаешь боль, осторожно, как пряжу, распускаешь меня и отводишь от сглаза. Так ты делаешь боль и плечо мое режешь. Я больной от тебя и дышу, словно в бреде. Я брожу в небесах, ты меня понимаешь? Ты меня, точно шар, к облакам запускаешь. Ты, наверное, звезда, что на землю попала. Ты меня на руках, как ребенка, качаешь. Пусть плывет потолок, словно лодка, над нами. Я пишу на стене: - Солнце скоро устанет. И наступит зима. Ты исчезнешь, как ветер, и закончится все. Дверь откроется вдруг и войдет вовнутрь ночь, говоря что ее пригласил в гости вечер. Знаешь, веки ее мягкие, словно бархат. Знаешь, в озере ночь месяц долго купает? Знаешь, ты и она чем-то очень похожи. Знаешь, ты и она через сердце проходят. Знаешь, ты и она для меня очень важны. Не могу без тебя, ты моя ночь и звезды, ты холст и отсвет от зарницы, застывшие в краске! |
|
|
| Уроки жара мастера Иудая |
[Jun. 2nd, 2009|09:58 am] |
| [ | mood |
| | Day Tripper | ] |
| [ | music |
| | Filippo Gragnani - Quartet, Op. 8 for 2 guitars, clarinet and viola | ] |
Мой непослушный гром, с грозой живущий странной, любит ходить к ручью, чтобы нырять в тумане. Ты наблюдаешь это в виде вспышек света, ты говоришь счастливо: "Наступило лето!" - Мы покупаем дом! - ты говоришь счастливо, - Я посажу цветы, кусты сирени пышной и, конечно, сливу! Я медный таз поставлю на ступеньке верхней, его наполнит дождик, намочив передник. Это для птиц, мой милый. Натянув веревку, я все белье развешу, чтобы пахло елкой. Птицы начнут летать возле воды и пчелы. Ты улыбнулся, мальчик? Ты такой веселый! День будет жарким, видно, небо стало синим. Я принесу кувшин, тень нам сольет на спину. Станет прохладно сразу, мы бежим купаться. Ты утверждаешь: ветер пахнет, как я под вечер, ветер пахнет мятой! Ты помогаешь снять мне сарафан, ты ловкий! Ты меня держишь крепко, обнимая бедра. Я головой киваю, соглашаясь, ты кричишь: "Прекрасно! Воздух дрожит, как студень. Ты моя, как в сказке!" Ты добавляешь после, что глазам не веришь. Ты для меня как бог, я развожу колени. Ты на живот мой лег. "Что с нами будет, милый?" Ты мне целуешь пальцы, ты такой красивый! Ты на плечо мне дуешь, я молчу как кошка. Ты обешаешь тихо, что меня не бросишь. Кожа на солнце гладка, а песок горячий. Ты подстелил рубаху и оставил пятна! |
|
|
| Уроки Да мастера Иудая |
[May. 31st, 2009|06:02 pm] |
| [ | mood |
| | one way ticket, yeah | ] |
| [ | music |
| | Johann Sebastian Bach - Sonata, BWV 1035 for Flute and Continuo in E Major | ] |
В старом сарае с сеном хорошо лежать. Если трава сухая пахнет медом, лугом, мы разослали скатерть, это простыня, опять пчелы кружат над нами, словно птицы, и гудят, как трубы. Ритм выбивая неспеша, так барабанит дождь, я обнимаю тень, ты говоришь, как ветер. Ты говоришь: "Мне грустно, папа! Я иду скакать и облака ловить сачком, как мотыльков, чтобы приблизить вечер." Свитер надев зеленый, чтобы сделать ночь, я продеваю крылья в рукава для смеха. Ты мне напоминаешь мать свою. Она умела брать и целовать соски мужчин, которые кусали плоть и проникали через сердце, прямо по сосудам, в губы. То есть вампиров, Маша, мы все любим кровь. Это не жидкость вовсе, что течет по венам. Кровь это жизнь в огне, которая кипит, словно ручей весной, или смола в полене, что сжигают в снеге. Кровь это тьма и свет, это плева в паху. Ты подаешь себя, словно дитя, на блюде, и я беру тебя сто сорок раз подряд, сколько могу. Ты помогаешь мне и восклицаешь гордо: "Мы блестим в аду, который здесь сейчас, а больше с нами ничего не будет! Мы точно звезды в небе, что летят на дно. Мы словно рыбы в клетке, что плывут наружу. Мы задохнемся позже, только здесь во мне ты разорвешь себя, и ты прольешься вниз. Ты прекратишься скоро, ты гроза и ливень. Ты как гром во сне, ты непрерывный шепот, ты как будто эхо, что внутри меня пребудет!" |
|
|
| Уроки зеленого мeха мастера Иудая |
[May. 15th, 2009|04:54 pm] |
| [ | mood |
| | Pledge, join, subscribe | ] |
| [ | music |
| | Johann Sebastian Bach - Concerto, BWV 1060 | ] |
Стоять нельзя, лежать нельзя - можно бежать. Я выхожу в полудень погулять по парку. Я набираю воду из в мелкий таз, и я иду купать двух воробьев, дрозда, щегла и утку, ту что прячет яйца. Голубь плетет гнездо. На берегу реки я наблюдаю за тобой в бинокль. Ты восклицаешь, замечая блеск от линз: "В сто сорок первый раз подряд я повторяю, ты меня спасать можешь всегда, но только, если жить не можешь без меня, и только если хочешь!" В лодке без весел мокрых ты плывешь. Куда? Если к мосту, то там, где омут, возникают рыбы. Я их ловил так часто на малька-живца, только душа твердит, что у меня с тобой, хотя ты тоже рыба, ничего не выйдет. Я все равно хожу тебя встречать на луг. Здесь, где трава растет и шевелит руками, воздух гудит от пчел и тонко пахнет мед. Шмель под зонтом мешает тень, словно в тарелке суп, и собирает пыль цветов мохнатыми ногами. Руки травы, ноги шмеля. Постой! Что ты такое пишешь на бумаге в клетку? Я начинаю думать о тебе, и постепенно боль силу теряет. У меня в плече боль обитает третий год, как будто жук голодный на раздетой ветке. Ты, улыбнувшись, мне припоминаешь тех, с кем ты делила кров и от кого рожала. Я отрезвел, но только на мгновение, правда. Черный свет в окне сел на постель рядом с тобой и осторожно тронул край у одеяла. Он побледнел потом, когда рассвет пришел, он посерел лицом и замурчал, как кошка. Мне без тебя тоскливо и тревожно очень, я смотрю в окно. А ты скучаешь без меня? Пожалуйста, скажи, что ты скучаешь! - Я скучаю, мастер. Но не сильно, просто так - немножко. |
|
|
| navigation |
| [ |
viewing |
| |
most recent entries |
] |
| [ |
go |
| |
earlier |
] |
| |
|
|